Собственно, ночь начиналась, как одна из лучших в его жизни. За бронированной дверью девятой квартиры обнаружился райский, хорошо прогретый уголок с камином, в котором пылали настоящие березовые дрова (а не прессованные брикеты из крошки); тяжелые шторы ограждали от зимы за окнами; дубовая мебель была теплой на ощупь; очаровательные безделушки будто попали сюда из другого века; звучала старая музыка из фильма <<Лифт на эшафот>> -и даже холодная труба Майлса Дэвиса не замораживала, а всего лишь отстраняла...

Буколическая седовласая бабулька (очевидно, прислуга) с аурой легендарной Арины Родионовны приготовила гостю грог, но Эд уже и без того достиг вершин кондиции. Понятливая бабушка вскоре ускользнула куда-то через боковую дверь; Пыляев остался наедине с Элеонорой.

Он бросил взгляд на швейцарские маятниковые часы. Маятник кромсал вязкий воздух, зловеще мерцая в полутьме. Было два часа после полуночи. Что-то назревало... Если Эдик и ощущал какое-то напряжение, то лишь внутри себя. С Элкой ему было легко. Ни малейшей неловкости в отношениях. Они молчали -- говорить было не о чем. Что же это, если не родство душ? На подобное он давно не рассчитывал. Последние двадцать лет он заимствовал немного тепла у других тел и отдавал долги жизненной силой.

Дэвиса сменил кто-то из современных минималистов. Звуки падали, будто капли бесконечного дождя -- слишком гулкие для снежинок, слишком прозрачные для человеческих прикосновений. Легкий и приятный транс. Время, когда не нужно ничего доказывать -- ни себе, ни женщине, сидящей рядом. Кажется, они выкурили один косяк на двоих... Живая бархатная тьма клубилась в углах комнаты, подкрадывалась на мягких искрящихся лапах, растворяла в себе музыку, обволакивала многогрешный шарик...

Когда Элка подняла руки, чтобы снять лифчик, он заметил лиловое клеймо у нее подмышкой -- эмблему скандально знаменитого Евгенического* Союза. <<Ну и ну, -- подумал Пыляев, блаженно закатывая зрачки. -- Во что это я вляпался?>> Он уже увидел ее грудь, и ему стало безразлично почти все.